Образ Трехпрудного дома в произведениях периода «Юношеских стихов». Рождение легенды

Макет Трехпрудного дома ЦветаевыхСтрого говоря, к данному этапу я бы отнесла только два цветаевских текста: стихотворение «Ты, чьи сны еще непробудны…» и поэму «Чародей». Название невышедшего при жизни М.Цветаевой сборника стихов вынесено в заглавие скорее для того, чтобы обозначить хронологические рамки данного этапа и указать на общее изменение стиля поэзии М.Цветаевой в этот период. Как утверждает Е.Б. Коркина, сама М. Цветаева считала данный сборник «этапным» в своем творчестве, т.к. он заполнял пробел между двумя «детскими» книгами и «взрослыми» «Верстами». Известно, что этот сборник составили произведения 1913 – 1915гг. Посмотрим, какие изменения произошли в этот период в жизни М.Цветаевой.

В январе 1912 года Марина Цветаева и Сергей Эфрон обвенчались. Узнав радость взаимной любви, они, наконец-то, почувствовали себя счастливыми: «я думала, что глупо быть счастливой, даже неприлично! Глупо и неприлично так думать, — вот мое сегодня», пишет Цветаева М.А. Волошину. Молодые люди мечтают о путешествиях и в конце февраля уезжают в свадебное путешествие, которое продлится почти два месяца. Они посетят Париж, Вену, Милан, Геную, Неаполь, Палермо, Сиракузы, Рим, Шварцвальд.

Цветаева и Эфрон не планировали нигде останавливаться надолго: «у нас будет 3 лета: в Сицилии, в Шварцвальде, в России», но С.Д. Мейн (вдова деда Марины Цветаевой) предложила молодой семье оплатить покупку небольшого особнячка. Тогда только они задумались о том, чтобы свить свое гнездышко. Анастасия Цветаева вспоминала, как долго и с какой тщательностью Марина и Сергей выбирали свой Дом. Марине непременно хотелось, чтобы этот свой Дом был похож на тот «не наш» Дом (дом, наследниками которого были Валерия и Андрей Цветаевы), все хотелось повторить: и лестницу («без лестниц – это же не Дом!»), и анфиладу комнат, и изразцовые печи, и тополя с акациями во дворе… В один прекрасный день дом, который «похож на Трехпрудный», был найден. В этом доме в сентябре 1912 года родилась Ариадна Эфрон (Аля). Это был, пожалуй, самый счастливый, но и самый непродуктивный в творческом отношении период в жизни Марины Цветаевой.

Когда весной 1913 года стихи «вернулись» к ней, они заметно повзрослели. Усложнился их ритмический рисунок, система образов, «строже и сдержаннее стал словарь». Характерной их особенностью стал «эгоцентризм» и «всепоглощающее чувство любви». Сама Цветаева писала, что «Юношеские стихи» — это книга обо всех, кого она тогда любила: о себе, об Але, о Сереже, об Асе, о Петре Эфроне, о Соне Парнок, о своей молодой бабушке, о генералах 12 года, о Байроне, «и не перечислишь!». Интересно, что среди тех, кто оказался объектом любовного, восторженного описания в этот период, есть и Трехпрудный дом семьи Цветаевых (речь идет о двух вышеназванных текстах).

В 1913 года было написано стихотворение «Ты, чьи сны еще непробудны…», о котором речь шла в предыдущей заметке. Здесь же мы поговорим о втором тексте. Весной 1914 года, Цветаева пишет поэму «Чародей», в которой говорится об одном весеннем дне 1909 года, проведенном 16-летней Мариной и 14-летней Анастасией с Чародеем (Эллисом – Львом Львовичем Кобылинским). События, описанные в поэме, происходят в доме Цветаевых в Трехпрудном переулке. Таким образом, эта поэма является последним поэтическим произведением, в котором Марина Цветаева изображает свой отчий дом.

А. Саакянц считала, что в поэме «Чародей» впервые проявилось цветаевское мифотворчество. Я не вполне согласна с этим утверждением и считаю, что и поэма «Чародей», и стихотворение «Ты, чьи сны еще непробудны…» более близки к жанру легенды. В них нет ориентации на развлекательность, нарочитой неправдоподобности, свойственной сказке, но в них также нет попытки объяснения происхождения вещей и явлений, ради которой создаются мифы.

Изначально словом «легенда» назывались религиозные повествования, это были «отрывки из житий, читаемые на богослужениях или во время монастырских трапез». Со временем содержание этого понятия значительно расширилось. В современном понимании жанр легенды очень близок к жанру сказки, но между ними есть принципиальное различие. «Различие это содержится не в самих текстах, а в отношении к ним». В действительность событий, описанных в сказке, никто не верит, легенда же в народном сознании «обладает некоторой идейной правдой», несмотря на то, что так же, как и сказка, описывает совершенно невероятные события.

Еще одним существенным отличием легенды от сказки является то, что в легенде «роль волшебного помощника исполняет дьявол или святой». Конечно, Чародеем Эллиса М.Цветаева называла и раньше (см. сборник «Вечерний альбом»), но в данной поэме Чародей является не просто волшебником или сказочником, он творит чары. Толковый словарь В.И.Даля определяет чары как «волшебство, волхвованье, колдовство, знахарство; обаяние, мара, морока; чернокнижие, кудесничество; наговоры или заговоры». Кроме того, хоть и под знаком вопроса, Даль указывает на то, что от слова чары произошло слово черт (!).

Впрочем, образ Эллиса в данной поэме не столь однозначен. В данном случае Цветаева не захотела делать выбор между дьяволом и святым, изобразив Чародея и дьяволом, и святым одновременно. Уже первая строка поэмы «Он был наш ангел, был наш демон…» подтверждает это. Далее по ходу текста М. Цветаева описывает черты, сближающие Чародея то с демоном («Жерло заговорившей Этны — Его заговоривший рот», «Змеей взвиваясь на диване!.. Он клял вселенную и нас» и т.д.), то с ангелом («Он вылетает к нам, как птица», «он ничего не весит! / Он ангельски — бесплотно — юн!» и т.д.), и, наконец, приводит слова самого Чародея:

Я между Дьяволом и Богом
Разорван весь.

Совершенно в ином стиле в поэме дается и описание Трехпрудного дома. Мы привыкли к изображению Дома в полумраке вечерних сумерек, знакомому нам по «Вечернему альбому» и «Волшебному фонарю». В поэме «Чародей» мы впервые наблюдаем, что собой представляет Дом в другое время суток. В дневном свете показана детская:

Где невозможный беспорядок —
Где точно разразился гром
Над этим ворохом тетрадок
Еще с пером.

Над этим полчищем шарманок,
Картонных кукол и зверей,
Полуобгрызанных баранок,
Календарей,

Неописуемых коробок,
С вещами не на всякий вкус,
Пустых флакончиков без пробок,
Стеклянных бус.

В зареве заката мы видим залу:

На всём закат пылает алый,
Пылают где-то купола,
Пылают окна нашей залы
И зеркала.

И, наконец, в таинственной темноте перед читателем предстает кабинет И.В. Цветаева:

Все меньше и все меньше света,
Все ближе и все ближе стук…
Уж половина кабинета
Ослепла вдруг.

Еще единым мутным глазом
Белеет левое окно.
Но ставни стукнули — и разом
Совсем темно.

В данной поэме изображен не просто «волшебный» домик, а таинственный, необыкновенный, «завороженный» дом. Дом, в котором искажается пространство: так зала «делается просторней» от звонка Чародея. Дом, в котором искажается время: в течение одних суток читатель вместе с героями поэмы побывал в мезонине, «всегда весеннем», и в кабинете, где «сколько б солнца ни внесли мы, — Всегда зима».

Дом представляет собой целый мир, каждая его комната – это отдельное «царство». Зала – это мир рояля, «из черной глубины» которого «магические руки» извлекают звуки, «жужжащие и вьющиеся» как пчелы, «вскипающие» как водопад. Эти звуки волнуют («Стук сердца разрывает грудь./ Нет времени остановиться,/ Нет сил — вздохнуть») и рождают необыкновенные видения:

Цирк, раскаленный, как Сахара,
Сонм рыжекудрых королев.
Две гордости земного шара:
Дитя и лев.

Следующая комната – гостиная, в которой живет музыкальный ящик, «старинный друг». Под его «дребезжащие», «хрипящие», «стонущие» звуки хочется танцевать:

В мир голосов и гобеленов
Открылась тайная тропа:
О, рай златоволосых венок!
О, вальс в три па!

Под вальс невинный, вальс старинный
Танцуют наши три весны, —
Холодным зеркалом гостиной —
Отражены.

Из гостиной открывается путь в кабинет – «царство белых статуй и старых книг». В его холоде (т.к. в кабинете «всегда зима») все будто спит:

С набитым филином в соседстве
Спит Зевс, тот непонятный дед,
Которым нас пугали в детстве,
Что — людоед.

Как переполненные соты —
Ряд книжных полок. Тронул блик
Пергаментные переплеты
Старинных книг.

В стихотворении «Ты, чьи сны…» и в поэме «Чародей» дом описывается как чудный, завороженный, необыкновенный, но, захваченный взволнованностью автора, читатель уже не может видеть в этих эпитетах только «поэтическую фикцию». Дом в данных текстах не сказочная декорация и не сказочный персонаж. За фантастичностью сцен проступает «идейная правда». Впервые в данных текстах дом описан как целый мир.

«Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянии», — писал Есенин. Чтобы понять суть Трехпрудного дома, Цветаевой потребовалось оказаться «снаружи» дома (т.е. перестать в нем жить). Чтобы понять роль этого дома в своей судьбе, ей потребовалась не только пространственная, но и временная дистанция. Спустя почти двадцать лет тема Трехпрудного дома вновь возникнет в творчестве М. Цветаевой, но уже в рамках принципиально нового жанра.

(продолжение следует)

Другие статьи по теме:

1. История Трехпрудного дома. Часть 1

2. История Трехпрудного дома. Часть 2

3. Образ Трехпрудного дома в стихах «Вечернего альбома». Взгляд изнутри

4. Образ Трехпрудного дома в стихах «Волшебного фонаря». Прощание с домом

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий


Яндекс.Метрика