Маски Цветаевой: мифология

cmsСреди многочисленных «ликов», в которых проявляет себя Цветаева, значительное место занимают мифологические персонажи. Среди примеров подобной самоидентификации можно назвать те, которые анализируются

в работах Р.С. Войтеховича «Как описывать античность в творчестве Марины Цветаевой» (1) и «Психея в творчестве Цветаевой борисоглебского периода» (2).

В наших заметках не раз говорилось о теме героизма, которая занимает особо значимое место в сознании Цветаевой в послереволюционный период. В (1) анализируются духовные источники, питавшие ее жизненное и творческое вдохновение.

«После нищеты и лишений 1920-1921 годов в Москве, после смер­ти дочери Ирины, Цветаева начинает культивировать в себе и в сво­ей старшей дочери, Ариадне, то, что она называла «спартанством». …«Спартанство» Цветаевой — разновидность «героической нормы». Но эта норма не связана с долгом перед полисом, наоборот, это про­явление индивидуализма, культа своей личности. «Спартанское» не­стяжание обобщается формулой «победа путем отказа», избранной Цветаевой в качестве одного из своих девизов и возводимая к выска­зываниям С. М. Волконского. Оно имеет оттенок аристократической фронды в условиях победившей демократии, и в античности имеет аналог в творчестве Феогнида и в какой-то степени — Платона. В те­традях Цветаевой спартанские мотивы соседствуют с темой Сивил­лы — с темой отказа от профанного говорения и земных «низостей». Спартанство оказывается связано с углублением в себя и одновремен­но с вечными вневременными ценностями» (Войтехович: 182)

Как выяснил автор,

«У Марины Цветаевой это слово обозначает важное понятие, зани­мающее высокое место в ее иерархии нравственных ценностей» (Войтехович: 186)

В работе подробно разбирается структура понятия:

«…спартанство — это чувство абсолютного долга, нор­мы, закона, проявляющее себя в запрете на все, что потакает личным склонностям, слабостям, эмоциям, желаниям, удовольствиям, стра­стям, своеволию, стремлениям, включая стремление к жизни. Спар­танство ассоциируется и с военной дисциплиной, и с религиозным аскетизмом («протестантством», «монашеством»), возводя в норму жизни героизм, превращая жизнь в подвиг, что по отношению к «жизни как она есть» противоестественно: «Героизм — это противоестествен­ность. Любить соперницу, спать с прокаженным. Христос — главным образом — проповедник героизма!» …Противоестественное не может быть врожденным, героизм внушается высокими примерами» (Войтехович: 189».

Таким образом, тема героизма, получившая предельную актуальность в период ежедневной борьбы за выживание, получала подпитку в исторических примерах. Она получила и конкретное образное наполнение, почерпнутое  в мифах античной эпохи:

«Наиболее реперезентативным образом «спартанца» для Цветаевой, как мы выяснили, является «мальчик с лисенком» (Войтехович: 201).

Речь о легенде, известной в переложении Плутарха:

«Другой мальчик достиг возраста, когда, согласно спартанскому обычаю, свободные мальчики должны воровать все, что угодно, но только не попадаться; его товарищи украли живого лисенка и передали ему на сохранение. В это время те, кто потеряли лисенка, явились его разыскивать. Мальчик спрятал лисенка под плащ, и рассерженный зверек начал грызть его бок, пока не добрался до внутренностей; мальчик, боясь, что его уличат, не подавал виду Когда наконец преследователи ушли и его товарищи увидели, что произошло, они стали бранить мальчика, что лучше было показать лисенка, чем прятать, жертвуя ради этого жизнью. «Нет, — сказал мальчик, — лучше умереть, не поддавшись боли, чем, проявив слабость, обнаружить себя и ценой позора сохранить жизнь»» (Войтехович: 194)

Этот образ несколько лет жил в сознании Цветаевой, она не раз идентифицировала себя с юным героем, объясняя мотивы своего поведения, толкуя свой моральный кодекс. Эта «маска» пережила разнообразные трансформации. Отношение к ней было сложным, как сложно воплощающее ее понятие. Как считает автор:

«Спартанство» составляет органическую часть этических взглядов Цветаевой, занимая едва ли не доминирующее положение на шкале ее ценностей. Жизненная же практика ее заключалась в непрерывной войне «мальчика» и «лисенка» (Войтехович: 201).

Другим образом, который устойчиво «примеряла» на себя Цветаева, стал персонаж из иной мифологии: Психея —  героиня античных легенд, олицетворявшая душу. Как установил автор в работе (2), в духовном мире Цветаевой ведущую роль играли

«пять существенных компонентов его семантики: душа, личность, женщина, роль (типы «ведомая» и «ведущая»), личный миф» (Войтехович: 117).

Для нашей темы особенно важна роль последнего компонента. По мнению исследователя,

«Психея — устойчивая автономинация Цветаевой, связанная с осмыслением своего «амплуа» в мире. Этот компонент присутствует в стихотворении «Не самозванка — я пришла домой…», в прозе, записях и письмах 1923-1926 годов» (Войтехович: 119).

Цветаева не просто увлеклась образом Психеи, а сроднилась с нею — до такой степени обнаружилось их духовное сродство. И, как следствие, образ Психеи

«…манифестируется через присвоение себе имени «Психея», через самоидентификацию с ней. Реальное на­полнение такого образа варьируется от текста к тексту, так как может в принципе основываться на любом … из …типов образа Психеи. (Войтехович: 120).

Значимость этой мифологической «маски» проявилась в том, что в 1923-1926 годах

«Психея становится одним из кодов личного мифа …Цветаева рефлектирует на тему «поэт и Психея», разрабатывая свою ориги­нальную трактовку образа Психеи как «ведущей». …В 1928 году в переписке с Н. П. Гронским Цветаева декларирует не­сводимость образа Психеи к сюжетному уровню его интерпретации …Психее больше соответствуют Франческа и Джульетта, по­тому что в их любви — «дрожанье крыл бабочки» (Войтехович: 122).

Эта тема сохраняла свое значение и на протяжении следующих лет жизни:

«В поздней прозе Цветаевой основным уровнем реализации образа Психеи остается личный миф, а «двойниками» автора по этому мифу оказываются Беттина фон Арним и Ася Тургенева» (Там же).

Казалось бы, нет более противоположных образов, чем маленький воришка с лисенком и нежная девушка, представавшая в образе бабочки. Однако в этих «ликах» есть то общее, что делало их для Цветаевой жизненно равнозначными: высота духовного строя, непоколебимая верность высшим правилам, несовместимыми с житейскими постулатами. Та высота, на которой только и могла существовать Цветаева. И потому эти образы, в отличие от других масок, стали ее пожизненными спутниками, сливаясь в самоосознании до полного отождествления с собственной личностью.

ЛИТЕРАТУРА

Войтехович — Войтехович Р. С. Марина Цветаева и античность. М.; Тарту, 2008

 

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий


Яндекс.Метрика